В 2024 году весь мир вспоминает начало одной из самых кровопролитных войн в истории человечества – Первой Мировой. 28 июля 1914 года Австро-Венгрия обвинила в убийстве эрцгерцога Франца Фердинанда Сербию, а Российская Империя вступила за братскую славянскую страну. О том, как Область Войска Донского приняла вести о начале войны, читайте в статье А.Б. Изюмского, опубликованной в сборнике XVI Константиновских краеведческих чтений 2023 г.
А.Б. Изюмский
Первая мировая война и отклики на неё в Донской области (по материалам ГАРО)
(Эпизод статьи)
18 июля 1914 г. Российская империя начала мобилизацию запасных и ратников ополчения 1-го разряда. После этого Германия, а затем и Австро-Венгрия объявили ей войну. Вскоре последовал манифест Николая II, извещавший подданных, что «не ради воинственных замыслов или суетной мирской славы подняли Мы оружие, но ограждая достоинство и безопасность Богом хранимой Нашей Империи». В воинские присутствия потянулись толпы мобилизованных. «Повестили под окнами сотские ополченцам идти на войну. Загыгыкали бабы слободские, плач прорезал кругом тишину», – писал об этих днях Сергей Есенин.
Правительство, наученное опытом русско-японской войны, старалось отслеживать настроения населения. На Дону окружные атаманы должны были 4 раза в год представлять начальству соответствующие справки. С этой целью им раздавались специальные бланки с вопросами типа: «Замечались ли агитационная деятельность, недовольство существующим порядком вещей, или действиями правительственной власти и вообще те или другие незакономерные выступления в интеллигентных слоях общества, как например политических партий (конституционно-демократической и правее её), прессы, просветительных организаций и обществ частной инициативы, лиц свободных профессий, учащейся молодежи, профессиональных обществ и инородческого населения?» или же «Имели ли место выдающиеся массовые беспорядки и выступления, а также ложные безосновательные слухи, волновавшие крестьянское население?» Впрочем, на первых порах сведения были вполне успокоительны – реакция на мобилизацию оказалась сравнительно спокойной, легальные партии поддержали военные приготовления, а революционеры не проявляли себя. Правда, перед самой войной на заводах, шахтах и железнодорожных станциях Донской области были разбросаны воззвания социал-демократических и эсеровских групп с призывами к забастовкам солидарности с петербургскими и бакинскими рабочими выступлениями, но отклика они не получили. Антивоенных выступлений тоже не произошло. В материалах Донского жандармского управления отмечен один случай, когда некий крестьянин Елисей Садовничий «26 июля с.г. на второй платформе ст. Екатеринодар во время посадки в воинский поезд запасных возбуждал их против войны». Его «за нарушение §7 обязательного постановления, изданного 25 июля 1914 года» отправили под арест «при тюрьме сроком на два месяца»[1]. Но на Дону такие ситуации не отмечались. В ходе мобилизации произошли отдельные столкновения групп мобилизованных с железнодорожными жандармами и разгромы станционных буфетов, причём брали оттуда только спиртное. Правда, распоряжение министра финансов требовало «убирать вино из лавок на путях передвижения запасных, причём при наличности чрезвычайных обстоятельств по требованию губернаторов или военного начальника вино и спирт в лавках и складах подлежит уничтожению»[2]. Но владельцы лавок и буфетов не спешили исполнять этот приказ. Виновных в погромах, как правило, выявить не удавалось, ввиду их отбытия на фронт. Такие конфликты не носили политического характера и серьёзной тревоги у властей не вызвали.
Донская область находилась вдали от фронта, однако её начальство стремилось принять участие в борьбе с врагом прямо на месте. Вариант такой борьбы подсказало переименование столицы Российской империи из Санкт-Петербурга в Петроград. Наказной атаман Покотило немедленно отреагировал аналогичной инициативой. Местным властям было приказано, «препроводив списки поселений с немецкими названиями подлежащим окружным атаманам и окружным начальникам, предложить им против каждого поселения проставить название русское, назвав те поселения русскими наименованиями или посредством буквального перевода самих немецких названий или дав наименование по урочищам или по фамилиям прежних владельцев земли, если таковые фамилии были русскими, или, наконец, если название поселения составлено из русского слова и немецкого, то отбрасывать последнее, оставляя первое название; при этом иметь ввиду, чтобы при переименовании не было поселений с одним названием в одной волости»[3]. Задача неожиданно оказалась не из простых. В исконно казачьей области нашлось множество населённых пунктов с названиями немецкого происхождения. Так, в Таганрогском округе посёлков, основанных немцами, насчитали 78, правда, немецкие названия носили только 28 (Гринталь, Остгейль, Александрофельд и т. п.), остальные были с русскими или греческими названиями. В Донецком округе немцы, как выяснилось, основали 28 населённых пунктов, причём 15 оказались с немецкими именами (Вейденталь, Редер, Викторофельд и пр.). В Усть-Медведицком округе набралось 15 основанных немцами посёлков (все с немецкими названиями), а в Ростовском – 7 (5 с немецкими названиями). Зато в Хопёрском округе таковых оказалось только 3, а в Черкасском один. Во 2-м Донском округе обнаружили хутор Немецкий, получивший такое название, «т.к. он населён немцами-русскоподданными, обрабатывающими этот участок по найму». Полицейский заседатель запрашивал начальство: «Прошу дать знать, не следует ли изменить название этого посёлка»[4]. И только в двух округах – 1-м Донском и Сальском не нашлось ни одного посёлка или хутора, основанного немцами или с немецким названием. Впрочем, в течение трёх месяцев борьба войсковой бюрократии с новым «врагом» победно завершилась – в области не осталось ни одного населённого пункта с сомнительным или подозрительным именем.
Помимо посёлков пришлось уделить внимание и этническим немцам, подозреваемым в нелояльности. На Дону проживало в то время немало подданных русского царя немецкого происхождения. Более того, многие из них занимали видное положение в чиновничьей иерархии. Как отмечал в октябре 1916 г. начальник ростовского розыскного пункта (так за год до войны были названы в рамках реформы сыскного дела охранные отделения) ротмистр А.Ф. Пожога[5], когда в Ростов приехал наказной атаман Граббе, а «для встречи его прибыли градоначальник генерал-майор Мейер, председатель окружного суда Самсон фон Гиммельнштиерн, прокурор окружного суда Юргенс, и[сполняющий] д[олжность] начальника Ростовского н/Д. почтово-телеграфного округа Страсбургер, его помощник Крузе, начальник жандармского полицейского управления железных дорог Мартос, управляющий Ростовской конторой Государственного банка Рудольф Гульбин, управляющий таможней Курлянд, пришлось выслушать от одного казачьего офицера реплику, что «если судить по фамилиям должностных лиц, то Ростов-на-Дону скорее напоминает Франкфурт-на-Майне»»[6]. Однако ни один из чиновников под подозрение не попал. Следственные дела заводили исключительно на выходцев из крестьян и мещан – колонистов-поселенцев, рабочих, ремесленников, лавочников и служащих. Справедливость требует признать, что жандармы не усердствовали, стараясь «разоблачить» этих людей (современная «палочная» система оценки показателей работы была нехарактерна для полицейских служб Российской империи). Под следствием с 1914 по 1917 гг. оказалось всего 17 человек (13 немцев, финн, поляк, латыш и эстонка), подозреваемых в сочувствии или даже помощи Германии. Из них были признаны виновными и серьёзно пострадали всего два человека: токарь Нейфельд выслан в Иркутскую губернию, но к месту ссылки не прибыл, а колонист Шарф, высмеявший царя за переименование Петербурга, умер в тюрьме (по официальной версии от воспаления брюшины). Наиболее любопытным, на наш взгляд, является дело торговца Христиана Бехера (26 лет, самарский мещанин) и солдата 205-го Ширванского полка Степана Каширина (32 года, крестьянин Донской области). Будучи старыми приятелями, они летом 1915 г. случайно встретились на улице Новочеркасска, где Каширин находился в отпуске по ранению. Зайдя в лавку, друзья взяли две бутылки вина (на продажу которого, как оказалось, лавочница не имела разрешения) и стали его тут же распивать, при этом, по свидетельству подслушивавших их работниц, «бранили Россию и нашего верховного главнокомандующего Николая Николаевича»[7]. Хотя обвинение подтвердилось, оба обвиняемых были оправданы, потому что «Христиан Христианов БЕХЕР и Степан Павлов КАШИРИН в момент произнесения ими приписываемых им заочных оскорбительных выражений по адресу верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича находились в комнате только вдвоём, что свидетельницы обвинения ПОЦЕЛУЕВА и ТОЛОКОВА в этой комнате не были и слышали эти выражения лишь потому, что подслушивали разговор БЕХЕРА с КАШИРИНЫМ под дверями соседней комнаты; что БЕХЕР и КАШИРИН их не видели, почему в приписываемом им деянии нет состава преступления, предусмотренного 2 ч. 106 ст. Уг. Ул., требующей, чтобы произнесение заочных оскорблений было непременно в присутствии свидетелей»[8].
Особое место в борьбе с «немецким засильем» заняло дело группы немцев, живших в посёлке Сулин. В отличие от других дознаний, возбуждаемых по доносам, это было открыто весной 1915 г. по агентурным данным. Подозреваемыми оказались инженер-технолог Феликс Мейке, инженер-технолог Роберт Дитман, инженер Георг Бауэр, мастер Иван Вейде и девица Мета Андерс. Основанием для недоверия к ним стали жалобы на грубость по отношению к русским рабочим, разговоры на немецком языке с работавшими на заводе австрийскими пленными и найденные при обысках письма «возмутительного по отношению к России и русским содержания». Приводимые в деле цитаты из писем показывают, что возмутительными в переписке признавались жалобы на бытовые трудности, замечания о лучшей квалификации немецких рабочих и высказывания типа: «В России мало образованных людей и их надо было б беречь, потому что они могли быть более полезны государству, чем когда их употребляют в качестве пушечного мяса»[9]. Пожалуй, единственным русофобским высказыванием было замечание, сделанное 19-летней Метой Андерс, после её поездки в 1913 г. в Москву: «Я также узнала, что русский народ груб и несимпатичен»[10]. Следствие вёл подполковник Сысоев. Постановление, вероятно им же составленное, изобиловало отвлечёнными рассуждениями и эпитетами, которых раньше жандармы избегали даже по отношению к революционерам («ненавидящие Россию всеми фибрами своей немецкой души», «присущее всем тевтонам самомнение и наглость» и т.п.). По иронии истории подписать всё это должен был начальник жандармского управления с фамилией Штольценбург. Жандармское управление рекомендовало выслать «в одну из отдалённых местностей Сибири» всех подозреваемых в нелояльности, кроме мастера Ивана Вейде.
В первые месяцы после объявления мобилизации случаи выражения недовольства среди жителей носили довольно редкий характер. Например, в хуторе Ильменский Нижне-Чирской станицы 20-летний казак Степан Сухарев после зачитывания манифеста был уличён в «произнесении суждений оскорбительных для ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА и возбуждающих к неповиновению закону»[11] (более подробная информация в деле отсутствует). Виновный отделался полицейским надзором. Одновременно в хуторе Калач 47-летний казак станицы Голубинской Иван Мохов при схожих обстоятельствах был обвинён в «произнесении суждений, возбуждающих к неповиновению закону»[12] (подробности снова отсутствуют). Он был арестован и позже также отдан под надзор полиции. В Новочеркасске после зачитывания указа о мобилизации столоначальник Донской духовной консистории губернский секретарь Михаил Бутырин (28 лет, мещанин Пермской губернии), согласно доносу казака Федотова, «публично высказал суждение, заключающее в себе дерзостное неуважение Верховной Власти»[13]. Он был арестован, после месячного следствия признан виновным и оставлен под стражей. В чём конкретно суть его преступления и какова дальнейшая судьба, из дела неясно.
Конец эпизода статьи.
С полной версией текста Вы можете ознакомиться в pdf-копии сборника Константиновских краеведческих чтений, опубликованного при поддержке Фонда.
Выходные данные статьи:
Изюмский А.Б. Первая мировая война и отклики на неё в Донской области (по материалам ГАРО) // Шестнадцатые Константиновские краеведческие чтения им. А. Кошманова. – Ростов-на-Дону: Альтаир, 2024. – 576 с.: ил. – С. 169-202.
Позиция автора полностью или частично может не совпадать с позицией Фонда.
Примечания:
[1] ГАРО. Ф.829. Оп.1. Д.1213. Л.200 об.
[2] Там же. Л.189.
[3] ГАРО. Ф.301. Оп.10. Д.1391. Л.5–5 об.
[4] Там же. Л.29об.
[5] Пожога А.Ф. (1874–1941) – служил в Корпусе пограничной стражи, впоследствии возглавлял охранное отделение (розыскной пункт) в Ростове-на-Дону. После окончания гражданской войны жил в СССР, работал шофёром. 25.05.1941 г. был арестован и 25.09.1941 г. приговорён к расстрелу по ст. 58, п.13 УК РСФСР («Активные действия или активная борьба против рабочего класса и революционного движения, проявленные на ответственной или секретной (агентура) должности при царском строе или у контрреволюционных правительств в период гражданской войны»).
[6] Изюмский А.Б. Ростов-на-Дону накануне Революции 1917 года // Донской временник. Год 2017-й. Ростов-на-Дону, 2016. С.94.
[7] ГАРО. Ф.829. Оп.1. Д.398. Л.3 об.
[8] Там же. Л.17.
[9] ГАРО. Ф.829. Оп.1. Д.1053. Л.17об.
[10] Там же. Л.20.
[11] ГАРО. Ф.829. Оп.1. Д.1034. Л.4–4об
[12] ГАРО. Ф.829. Оп.1. Д.1037. Л.4 об.
[13] ГАРО. Ф.829. Оп.1. Д.1036. Л.1.