22 сентября — день памяти священномученика Захарии (Лобова), который Ростовская епархия указывает как день его мученической кончины. Будущий архиепископ Воронежский служил в Новочеркасске, был епископом Аксайским, викарием Донской епархии и временно управлял ею в отсутствие правящего архиерея.
В 1922 году Церковь столкнулась с обновленческим расколом. При поддержке советской власти группа духовенства создала собственное Высшее церковное управление, пытаясь отстранить патриарха Тихона.
Захария Лобов открыто сохранил верность патриарху. В обвинительном заключении ГПУ о нём говорилось: «на съезде Донской епархии Лобов один из всего духовенства оставался тихоновцем». «Тихоновцами» называли сторонников законной Патриаршей Церкви. Эти слова относятся к конкретному съезду и показывают, насколько одиноким тогда оказался его выбор.
Его сопротивление выражалось в ежедневной пастырской работе: он служил и проповедовал, через тайные адреса переписывался со священниками и приходскими общинами, помогал колеблющимся разобраться в происходящем. Приходские собрания направляли митрополиту Митрофану (Симашкевичу) и епископу Захарии прошения о принятии под их руководство; архиереи утверждали эти решения и избранных священнослужителей. Так восстанавливалась связь приходов с Патриаршей Церковью.
К началу 1924 года практически все приходы Новочеркасска и значительная часть приходов Донской епархии вернулись из раскола. В том же году владыку арестовали и отправили на Соловки. Его служение напоминает нам, какой ценой сохранялось церковное единство в годы гонений.
Особенно пронзительно свидетельство о последней лагерной Пасхе владыки Захарии. Ему было уже 72 года — старик, почти потерявший зрение, он продолжал нести тяжесть заключения. В письме от 6 мая 1937 года владыка благодарил благодетельницу Марию Александровну за посылку с продуктами, куличом и яйцами. В лагере не было ни храма, ни богослужения. О пасхальной ночи он писал: «Дождался 12 часов ночи, и пропел сам себе “Христос воскресе”, и горько заплакал». Посылка до слёз тронула узника, напомнив ему о Святой Пасхе.
Даже празднование Пасхи стало одним из пунктов последнего обвинения. Следствие вменяло ему участие в коллективном праздновании, хотя владыка объяснял, что встречал Пасху один, без облачения, пел «Христос воскресе». Переписку с духовенством и беседы с заключёнными о Боге объявили «контрреволюционной агитацией». В сентябре 1937 года престарелого архиепископа приговорили к расстрелу и казнили в Чурубай-Нуринском отделении Карлага. До конца он оставался пастырем — даже там, где исповедание веры могло стоить жизни.